|
Теселли
У отвесных скал Кок-Картальских гор, среди могучих дубов и буков, тянущихся по обоим берегам Чатал-Дере, притулилась деревушка Бадемлик. Называется она так потому, что, по преданию, много лет назад целиком утопала в миндальных деревьях. Но однажды, в летнее время, по долине прошел серый снег, отчего погибли все миндальные деревья. Мудрые крестьяне не растерялись, каждый из них посадил во дворе своего дома по два грецких ореха. Орехи выросли высоко и раскинули длинные ветки над Чатал-Дере. А название деревушки осталось прежнее... Бадемлик — Миндальная роща.
Во время весенних ливней по крутым склонам гор с неистовой силой несутся шумные потоки. Чатал-Дере выходит из берегов и становится такой бурной, что опрокидывает валуны, выворачивает пни, ломает и размывает сады, виноградники, крушит прибрежные домики.
Как только ливень утихает, жители маленьких саклей, построенных на возвышенностях, берутся за лопаты и кирки, за топоры и пилы и начинают заново возводить валы на опасных излучинах долины, восстанавливать разрушенные постройки и ограды.
Но проходит какая-нибудь неделя, и над горами снова нависают свинцовые грозовые тучи, и деревушка опять замирает в страхе.
Нелегко взбираться среди непроглядных пропастей на крутые скалы Кок-Картала. Есть лишь два перевала. Один из них называется Тильки Гечди — Лиса прошла: по имени пещеры, прорезывающей на большой высоте скалу. До нее можно добраться лишь по тропкам, проложенным лисицами. Только отважный может, схватившись за выступ узкого входа в пещеру, подтянуться на руках и преодолеть этот отрезок пути, повиснув над пропастью. По-видимому, перевал и получил свое название оттого, что проникнуть в пещеру может человек, проворный как лиса. Другой проход — Эрикма — представляет собой глубокую расщелину. Перед глазами каждого, кто одолевает их, открывается мир диких, расщепленных скал и косматых сосен, упирающихся вершинами в облака.
Деревню Бадемлик населял бедный люд. Почти вся земля ее находилась в руках двух беев. Один из них, Кязим-бей, жил в больших хоромах около Джума-джами . Другой, Джелял Эфенди, владел красивым домом с застекленной верандой, примыкающим к длинному ряду табачных сараев и складов. Дом этот стоял на краю деревни у самого шоссе, рядом с кладбищем.
По рассказам старожилов, Джелял-бей, родом из Искудара, пришел сюда лет двадцать назад с кельмой в руках и через одиннадцать лет разбогател так, что завладел половиной всей деревенской земли. А Кязим-бей был богат наследством, полученным после смерти отца Мамута Эфенди. В обширных садах и на табачных плантациях этих двух беев работала вся деревня.
Были тут и богачи помельче — турок Зекирья с братьями Осман-беем и Юсуф-беем, чье имение находилось на берегу реки, протекающей между Бадемликом и Гавром.
Жители Бадемлика засевали пшеницей и овощами свои клочки земли, выкорчевывали пни, очищая участки от камней и валунов. Полученного урожая едва хватало на три месяца. Но жить-то было надо, и крестьяне, поднявшись чуть свет, захватив с собой ломоть хлеба и головку чеснока, уходили в дремучий лес. Целый день карабкались они по нахмуренным скалам, а поздно вечером возвращались домой, таща по полмешка лесных орехов. Их потом, погрузив на арбы, возили на Мелитопольскую ярмарку, являвшуюся когда-то торговым центром под названием Кызыл-Яр, одолевая крутые горы и извилистые дороги до юга
Украины. На вырученные деньги покупали пшеницу, мясо. Кое-как дотягивали до весны, а летом их выручали виноград и фрукты.
Природа словно сжалилась над этими людьми, проводившими жизнь в тяжелом труде, и наделила их крепким телосложением и выносливостью. В Бадемлике жило несколько стариков, которым перевалило за сто десять, сто двадцать лет. Они любили коротать вечера в каве-хане . Усевшись в кружок и облокотясь на подушки, разбросанные на мягких сетах , потягивали из фильджанов кофе со сливками и вели нескончаемые беседы о боевых днях отцов, участвовавших в сражениях за Гданск.
В каве-хане собирались не только старики, но и молодые джигиты. Одни играли на тулуп-зурне, на скрипке или на бубне, другие танцевали хайтарму, пели песни. Возгласы «Айда... Саг ол!» по вечерам оглашали окрестные скалы. Молодые женщины до полуночи сидели на верандах, слушая музыку и песни и поджидая подгулявших мужей. В месяц рамазана, когда мусульманам перед дневным воздержанием надлежит вкусить пищу, двадцать — тридцать парней в середине ночи взбирались на минарет и хором пели протяжные молитвенные песни. Потом до оглушения стреляли из ружей, чтобы разбудить все окрест...
Жизнь в этой забытой богом и людьми захолустной крымской деревушке всколыхнули те грозные события начала двадцатого века, которые сокрушили основы царской России.
На западной окраине Бадемлика, у самой дороги, ведущей к Кок-Карталу, стоял двухэтажный дом с садом Саледина-ага. Стоял он на возвышенности, и поэтому потоки, низвергающиеся осенью в долину Чатал-Дере, были ему не страшны.
Саледин-ага, очень еще крепкий, в свои пятьдесят лет занимался тем, что рубил в лесу деревья, привозил на санях домой и делал из них арбы, плуги, бороны, вилы, грабли. Он был плотником, и потому одни соседи называли его Дульгером-Саледином , а другие за ярко-рыжие волосы и бороду — Хна-Саледином.
В маленьком саду его, зеленеющем за домом, зрели яблоки, груши, персики, абрикосы, и тут же на грядках поспевали помидоры, перец, морковь, лук, чеснок и фасоль.
Он имел дочь и троих сыновей, а когда-то детей было шестеро, но четыре года назад старший сын, Айдер, отправился ночью в Кара текне охотиться на волков и домой не вернулся. Второй сын, Теврик, погиб в позапрошлом году. Знойным летним днем Саледина-ага не было дома — он уехал в лес. Теврик, бродя по саду, увидел недалеко от персикового дерева большую змею. Прибежав домой, он схватил отцовскую двустволку, снял предохранители с обоих курков и вернулся в сад. Разыскивая среди лопухов змею, он споткнулся, и ружье разрядилось ему в живот.
Сейчас в доме старшим сыном стал двадцатитрехлетний Фикрет. За ним шли Рустем и единственная дочь Сеяре, а младшим —четырнадцатилетний Мидат.
Хна-Саледин почти всю свою жизнь не выпускал из рук топора, и потому пальцы его были скрючены, ногти обломаны, а огрубевшая кожа на руках тверда как жесть и покрыта трещинами.
И в доме, построенном им собственноручно, и во дворе, где стояли большой сарай и курятник, всегда царил образцовый порядок. Жена Саледина-ага — Тензиле-енге , полная, добродушная женщина, давно уже привыкла к твердому и требовательному характеру мужа, который временами мог быть и сердечным, и великодушным.
Саледин-ага, вставая чуть свет, обычно запрягал сани, завязывал в платок кусок хлеба, головку чеснока и отправлялся вместе с Фикретом в лес, поручив Сеяре заботы по хозяйству.
Но старики говорят, что дочь — это гостья в доме. В один из весенних вечеров к ним заявилась косоглазая старуха Зеиде. После того как убрали скатерть и братья уснули в соседней комнате, старуха таинственным шепотом завела длинный разговор. А наутро стало известно, что Сеяре просватана за Биляла, сына маляра Мустафы из деревни Кок-Коз.
Через несколько месяцев, когда в саду начали распускаться листья орехового дерева, после свадебного пира, длившегося шесть дней и шесть ночей, под звуки давула и зурны Сеяре посадили на свадебную арбу и увезли в Кок-Коз.
Фикрет стал заправлять хозяйством один.
Уже второй год шла война... Первая мировая. В один из этих смутных дней Саледина-ага вызвали в волостное правление. От беспокойства Тензиле-енге целый день не могла найти себе места. Дульгер вернулся домой вечером озабоченный и мрачный. За ужином он не обмолвился ни словом, молча выпил кофе и, несмотря на позднее время, отправился к соседу авджы Кадыру. Вернувшись часа через полтора, он прошел в неосвещенную комнату и повалился на сет…
— Что с вами, отец? Вам нездоровится? — забеспокоился Рустем, сидевший на топчане перед верандой.
Но из темной комнаты никто не отозвался. А через некоторое время оттуда послышался храп. Тензиле-енге покачала головой:
— Устал, видно. Уж очень он беспокойный — ходит быстро! Я тоже было испугалась: не стряслось ли чего? Пусть поспит. Назавтра опять будет свежий, как чеснок.
— Что-то не похоже, чтоб отец уснул так от усталости,— возразил Фикрет, строя про себя разные предположения.
— А что могло случиться? — беспечно ответила Тензиле-енге и, захватив лампу, ушла в свою комнату.
Фикрет и Рустем, как всегда, улеглись в мезонине. Рустем заснул мгновенно. А Фикрет еще долго ворочался в постели, тревожно прислушиваясь к голосам кузнечиков, доносившимся из сада, и к медлительному гуканью совы, вспорхнувшей на ветку орехового дерева, и думал о войне, о том, что и его могут призвать со дня на день.
Отец проснулся с зарей. Наточил свой обоюдоострый топор , завязал в платок обычный завтрак, запряг сани и не спеша поднялся в мезонин. Остановившись у постели сыновей, спавших в обнимку на широком сете, он невольно залюбовался их лицами. Ему жалко стало тревожить их сладкий предутренний сон. Но за холмами Стиля небо розовело все ярче, виноградники и сады наполнялись птичьими голосами. Пора!
— Рустем! — позвал Саледин-ага, дотронувшись до плеча Рустема.
Тот, приоткрыв глаза, сонно посмотрел на отца и отвернулся к стенке.
— Вставай, сынок, вставай! — старик снова потряс его за плечо.— Пора ехать в лес!
Юноша вскочил на ноги, быстро оделся и, позевывая, спустился вниз. Зачерпнув из чугуна, стоявшего в сенях, кружку молока, он выпил его, заедая хлебом, натянул на ноги чарыки и вышел во двор. Взяв лошадь под узды, вывел ее на дорогу. Саледин-ага, захватив топор и узелок, последовал за сыном.
Когда солнце поднялось над горизонтом, отец и сын были уже в ущелье Кашкыр-сада . Передохнув, они двинулись дальше по крутым и извилистым дорогам. Пройдя немного от Вилисова источника, остановились на склоне долины Канлы-сокак — Кровавой тропы и начали рубить стройные деревья и очищать их от коры. Вернулись они домой с санями, нагруженными толстыми бревнами, когда над высокими горами и глубокими долинами уже сгущались вечерние сумерки.
После ужина за вечерним кофе Саледин-ага, глядя на жену суровым взглядом, произнес:
— Фикрету надо уходить из деревни!
— Почему? — спросила удивленная Тензиле-енге.— Что случилось?
— Фикрета призывают в солдаты, ему надо бежать, скрыться, чтоб никто не мог найти. Сын авджы Кадыра Сеттар тоже хочет схорониться.
Помолчали.
— Он не желает служить царской власти,— продолжал Саледин. — Пускай и Фикрет уходит вместе с ним. Испытали мы на своей шее милость падишаха. Таким, как мы, от него хорошего ждать нечего. Фикрету надо бежать или с Сеттаром, или же поехать вместе со мной на ярмарку. Другого выхода нет.
— Вы думаете, он спасется, если поедет на ярмарку?
— Мы не пойдем проезжими дорогами, а на окольных путях нас никто не поймает.
Тензиле-енге приуныла, а Саледин-ага погрузился в думы. В это время пришел Рустем и молча опустился у порога на ковер.
— Ты что до сих пор не спишь? Где Фикрет?— спросил Саледин-ага.
— Стоит у ворот, разговаривает с Сеттаром-ага.
— Позови его сюда.
Рустем тут же побежал. Вскоре появился в комнате Фикрет. Заметив встревоженность отца и задумчивость матери, он понял, что дома произошло что-то неладное.
— Фикрет,— сказал отец тихо, но, увидя за ним Рустема, кивком головы велел ему пойти спать. — Фикрет, сын мой!
— Вы чем-то озабочены?
— Времена настали плохие. Ты старший у меня — на тебя можно опереться. Я не хочу, чтобы ты жил так, как живет сын Джеляла-бея. Еще не знаю, чем эта война кончится. Но мне будет очень грустно, если после нее люди в деревне скажут: Фикрет служил тунеядцам.
— Я вас не понимаю, отец! К чему эти слова?
— Говорят, что царь может потерпеть поражение.
— Почему, отец?
— Не знаю, но... говорят. Мне важно знать, куда тебя тянет, как ты собираешься жить.
— Людей отправляют на войну. Миновать ли мне этого?
— Сеттар сказал, что война эта — братоубийственная, неминуемая гибель для таких, как ты. Ее ведут богачи.
— Кто это придумал? — повысил голос Фикрет. — Мир ведь не создан так, чтобы в нем жили люди с одинаковой надеждой, с равным состоянием. Одни должны стоять выше, другие ниже. Одни работают, другие дают им работу.
Дульгер недоуменно посмотрел на сына.
— А разве не может быть так, чтобы все работали, чтобы никто ни с кого не драл шкуру?
— Едва ли.
— Тебе по душе эта убогость... в нашем доме?
— Нет. Мне бы хотелось, да и тебе, наверное, тоже, иметь не одну лошадь, а несколько; не четверть десятины земли, а гораздо больше. Вот тогда жизнь будет другая.
— Кто же нам все это даст? — развел руками Саледин-ага. — Кязим-бей? Джелял?
— Не знаю, отец,— ответил Фикрет.
— Ты молод, но и не ребенок. У тебя должен быть ясный ум. Скажи мне, ты согласен с тем, что говорит Сеттар?
— Сеттар? Но кто такой Сеттар? Всего сын авджы Кадыра.
— О чем же вы толковали с ним только что?
— Он предлагает бежать в лес.
— Ну? А ты?
— Какой смысл? Что могут сделать в лесу пять-шесть человек из нашей маленькой деревни?
Саледин-ага набил чубук душистым табаком, затянулся несколько раз, затем глухим голосом проговорил:
— Мало ты еще понял в этой жизни. Разум у тебя витает в тумане. Однако тебе необходимо скрыться.
— От кого?
— С глаз он-баши , волостного правления. Понял? А не спрячешься — погонят на войну. Через три дня заберут. Я человек темный, старый, но вижу: Джелял и Кязим-бей усердствуют в отправке людей на войну. Значит, она им нужна. А что им хорошо — для нас горе. Тебе надо бежать завтра чуть свет.
— Куда?
— Я покажу!
На следующий день Фикрета дома уже не было. Он исчез. Отец куда-то отправил его. Но куда? Об этом никто не знал. Через несколько дней во двор Саледина-ага зашел он-баши и справился о Фикрете.
— Лежит в Кок-Козской больнице,— отвечал Саледин-ага.
И хотя десятник недоверчиво покачал головой, больше с расспросами не приставал: проверить слова старика не решался. Идти в Кок-Козскую больницу надо было через горы. А в горах бродили качаки .
В течение месяца из Бадемлика забрали в солдаты, больше сорока джигитов. Деревня оглашалась воплями и плачем женщин.
2
Дульгер-Саледин, получивший от отца простое и суровое воспитание, растил и своих сыновей бесстрашными, энергичными джигитами. Летом каждую неделю устраивал в саду на оставленной вокруг скирды целине борьбу между Фикретом и Рустемом. Обучал поясной борьбе. Если замечал какое-либо отступление от правил, останавливал и показывал им правильный прием.
Осенью, в пору сбора орехов, Саледин-ага взбирался на самую высокую ветку. Ни за что не держась, обхватив обеими руками длинную палку, он сшибал орехи. Так же смело он заставлял действовать и сыновей. Саледин-ага был прекрасным охотником. Он брал сыновей по очереди на охоту. Повстречав зайца, сам не стрелял — пусть его убьет сын. И если первому зайцу удавалось удрать, Саледин-ага не возвращался с охоты до тех пор, пока сын не убивал другого. Он научил Рустема находить заячьи следы на совершенно сухой и твердой земле.
Но не только охота увлекала Рустема. Любимым его развлечением были скачки, джигитовка. Самые интересные скачки устраивались в дни свадеб. Свадьба удалого парня Ризы долго откладывалась. Отец его, Демирджи Куртбедин, был на войне. Но, вернувшись без правой руки и с двумя сломанными ребрами, он сказал жене:
— Айше! Я не знаю, сколько мне еще осталось жить... Хочу видеть своего сына счастливым... видеть его свадьбу.
После этого была назначена свадьба Ризы.
Гостей собралось много. Из соседней деревни Гавра на самых прославленных скакунах приехали три джигита. Но Рустем был спокоен. Он четыре дня и четыре ночи не отходил от своего Ак-Табана, тренировал на дальних дистанциях, проверял его дыхание.
В день скачек Рустем вывел коня во двор, тщательно почистил скребком и щеткой, хвост и гриву помыл теплой мыльной водой, подсушил, заплел хвост и коротко завязал его узлом. После полудня, когда джигиты начали собираться в узком переулке, позади Джума-Джали, Рустем натянул на ноги сапоги Фикрета, на голову надел каракулевую шапку и, вскочив на Ак-Табана, отправился на сборный пункт.
И стар и млад с восхищением оглядывали статного коня с завязанным в узел хвостом и молодцеватого джигита. Привыкший к скачкам Ак-Табан, приближаясь к воротам, где происходил свадебный пир, заволновался: непрерывно кивая горделивой головой, он заиграл под седлом, то бросаясь вперед, то отступая назад, то становясь на дыбы. Рустем натянул поводья, чтобы повернуть его в сторону.
В это время из ворот вышли две девушки. У одной из них золотистые волосы спускались ниже пояса, У другой же тоненькие черные косички скромно прятались под платком. На головах у девушек красовались вышитые золотом высокие бархатные фески, на шее звенели золотые и серебряные украшения. Золотоволосая оглядела Рустема и его скакуна и, повернувшись к подруге, нарочито громко произнесла:
— Больно уж вырядил коня. Похоже, на скачках будет сзади подбирать подковы!
Громко рассмеявшись, девушки направились к фонтану. Несмотря на то что лица их скрывались под прозрачной фырлантой — тонким шелковым платком, Рустем сразу узнал их. Золотоволосую звали Гулярой — это была дочь Гафара из нагорной части деревни, а ее подругу — дочь Тарпи Нафэ — Шевкией.
Насмешка задела Рустема, и он сердито крикнул:
— Еще посмотрим, кто из нас будет подбирать подковы: я или твой брат Веис!
Девушка остановилась, приоткрыла лицо:
— Когда мой брат доскачет до финиша, вы будете еще только у табачного сарая Тарахчи-Али.
— Как бы не так! — воскликнул юноша и уже совсем другим тоном спросил: — А почему вы уходите со свадьбы, Гуляра? Вы очень торопитесь?
— А что?
— Да так,— замялся Рустем. — Я хотел бы вам что-то сказать...
Судьба ваша, Рустем, еще туманная! Посмотрим, что будет после скачек! — отшутилась Гуляра.
— Вы сомневаетесь?
— Сомневаюсь.
Вновь прикрывшись фырлантой, она потянула Шевкию за руку, и девушки поспешили дальше. Рустем проводил их смеющимся взглядом.
Вскоре на улицу вышли музыканты, а за ним сваты, гости, и все направились к фонтану. На площади толпа собралась вокруг двадцати верховых джигитов, выстроившихся в ряд. Под звуки давула и зурны всадники перестроились по трое и тронулись в направлении шоссе. Показывая на того или другого джигита, девушки пересмеивались между собой, поддразнивая друг друга. Каждая из них старалась доказать, что именно ее избранник будет победителем на скачках.
Всадники скрылись за поворотом переулка Асма-кую.
На площади началась пляска. Палки барабанщиков-давульщиков четко отбивали такт. Все — от столетних стариков до десятилетних парнишек — танцевали хайтарму. Зрители, восхищенные особенно хорошим исполнением, засовывали под шапки молодых плясунов бумажные деньги.
Некоторые из джигитов, успевшие хлебнуть на свадьбе, выхватывали из-за пояса пистолеты и стреляли в воздух. Амет, извозчик Джеляла, и Суннетчи Осман вошли в круг и, подняв руки, пустились вприсядку танцевать лазский танец, выкрикивая: «Присядь! Встань — Ашая энь! Юкарыя калк!»
Среди этой шумихи двое весельчаков выкатили из свадебного двора бочку и, подкатив ее к танцующим, начали угощать всех вином. Но веселье в самом разгаре остановилось — все взгляды устремились на появившегося он-баши Абдурамана.
— Что за колготня?! — закричал он, размахивая нагайкой. — Что за сборище? Там, на фронтах, люди кладут головы за царя... А вы? Пируете? Прекратить!
— Абдураман,— послышался в толпе хриплый голос Дульгера-Саледина,— по-твоему, мало того, что сыновей наших пускают под пули, ты хочешь еще запретить и свадьбу сына Куртбедина, калекой вернув¬шегося с войны?
Молчи, Саледин! — заорал он-баши.— Я знаю, кто ты такой! Ты противник власти! В Сибирь захотел?
— Да, вы это сделать можете,— гневно ответил Дульгер,— вам это ничего не стоит.
— Молчи, кара-баджак! — заорал он-баши.
— Сынок,— ласково обратился к десятнику седобородый Ваджиб, сидевший на камне возле фонтана,— у нас не осталось больше веселья. Горе легло на наши сердца. Теперь народ справляет свадьбу сына бедного Куртбедина. И это, ты считаешь, против закона? Не покарает тебя за это аллах, Абдураман?
— Не зря вы тут устраиваете свадьбу в эти смутные дни! — покосился он-баши на старого Ваджиба. — Куртбедин, хотя и без рук, принес в Бадемлик заразу... Заразу, которая каждый день уводит в лес десятки мужчин!
— Куртбедин порядочный человек, его нельзя упрекнуть в чем-либо,— возразил Ваджиб.
— У этого «порядочного человека» длинный язык!
— На то воля аллаха. Не всех он создает с языками одного размера. У тебя, видать, язык короткий, но сколько длинных бед приносит он нашей деревне!
— Ваджиб-акай! — разъярился он-баши. — Что за бред! Я представитель власти! При всем уважении к вашему возрасту, я...
— ...В Сибирь отправлю, хочешь сказать? Ну что ж, меня это не страшит. Я отжил свое. Я помню день, когда родился твой отец Незир, которому вчера минуло сто девять лет.
Он-баши легонько ударил нагайкой по своим ногам и, растолкав людей, зашагал в сторону Асма-Кую.
— Смотри у меня,— злобно бросил он, обернувшись к Саледину. — Чтоб лишних разговорчиков я больше не слыхал!
Как только он ушел, зурна заиграла вновь. Люди пустились в пляс.
Уже приближалось время предвечернего намаза, когда у нижнего конца села, со стороны шоссе, тяжело переводя дух, прибежал Мидат с криком:
— Скачут! Скачут!..
Музыка сразу замолкла. Все кинулись к маленькому холму, возвышавшемуся в конце фонтанного переулка.
Всадники проскакали уже через Таш Копюр и приближались к деревне. С холма было хорошо видно, кто из джигитов вырвался вперед, кто скачет вторым, а кто остался позади.
Над улицей стоял гул от возгласов зрителей, захваченных картиной скачек.
— Держись, держись, Веис!
— Во-он Якуб!
— А где Рустем?
— Вон, вон Рустем!
— Ах, чтоб тебя аллах наказал!
— Мемет обогнал... Мемет из Гавра...
— Нет, оказывается, не он!
— Посмотрим!
— Да не пригибайся, глупец, ведь конь устает! Э-эх! Веиса отлупить надо! Убить его мало! На таком коне — и отстает!
Всадники миновали поворот около дома турка Джеляла, у самого кладбища покинули шоссе и прямо по целине поскакали к нижнему концу деревни. Только успели джигиты скрыться за деревьями, как толпа закричала:
— Машалла, Рустем! Молодец, Рустем!
— Конечно, он впереди, кто же больше?!
— Саледин-ага, куда ты пропал? Посмотри на сына!
Зрители, прибежавшие обратно на фонтанную площадь, расступились, открывая дорогу наездникам. Первым промелькнул Рустем на Ак-Табане, покрытом пеной. За ним промчался Велиша, сын Гаспара Халиля, а следом проскакали Исмаиль, сын Джеляла, и другие джигиты. Вскоре прибежали два коня без седоков, а семь всадников так и не появились: отстали на полдороге.
Толпа смешалась, засуетилась. Рустем, Веис, Велиша, Исмаиль и несколько других джигитов уже возвращались со стороны Джума-Джали. Кони их горячились, кидаясь то вправо, то влево. Рустем крепко держал в зубах маленькую бархатную подушечку: она была преподнесена ему как победителю на скачках. Девушки и молодые женщины дарили джигитам букеты цветов и осыпали ими коней.
В этой сутолоке взоры людей вдруг обратились к Дочери Гафара-ага. Гуляра, закрытая фырлантой, с букетом красных гвоздик в руках, вышла из толпы и, приоткрыв лицо, приблизилась к Рустему.
— Дарю вам этот букет, Рустем,— сказала она. — А я ведь в душе не сомневалась, что вы придете первым. Кажется, вы на меня тогда обиделись, да?
Рустем сдвинул наверх съехавшую набок шапку, и волнистая прядь волос повисла над левой бровью. Перегнувшись с седла, он принял из рук Гуляры букет и посмотрел в ее лукавые глаза восхищенным взглядом.
— Спасибо, Гуляра! Правда, вы огорчили меня, но теперь букет гвоздик радует мне душу.
—Рустем,— едва слышно прошептала она. —Я... мне в голову пришла страшная мысль... Но иначе... иначе поступить не могу. Сегодня вечером я буду у Теселли! Приходите туда! Буду ждать вас! — И тут же, закрыв вспыхнувшее лицо, быстро отвернулась и скрылась в толпе.
Теселли — родник на опушке леса!.. Рустем ликовал.
Музыканты снова направились на свадьбу. Часть людей пошла вслед за ними. Охотники выпить остались у бочонка с вином.
Как только Рустем подъехал к своему дому, Саледин-ага, поджидавший сына у ворот, принял коня, поводил его немного по двору, чтобы тот остыл, поставил в конюшню, задал корму и только после этого похвалил юношу за победу и побранил за промахи:
— Сколько раз я говорил тебе: сиди в седле прямо и крепко. Что ты все время пригибаешься вперед? Какая польза от этого коню? И прижимай колени к бокам коня, чтобы он почувствовал смелого всадника! Нельзя болтаться, как куль. Потом, зачем ты распускаешь поводья? Их нужно держать коротко. Тогда конь спотыкаться не будет. Если будешь сидеть в седле, как сегодня, я не позволю тебе больше участвовать в скачках?
— Я все это знаю, отец; только как разгорячишься, так все и выскакивает из головы. Рустем поднялся в мезонин.
«Не пойти ли мне на свадьбу?» — подумал он, стоя у окна и глядя на подернутые сумеречной дымкой горы. Перед его мысленным взором предстал образ Гуляры. В ушах зазвучали ее смущенные слова: «Приходите сегодня вечером... к Теселли». На губах его заиграла улыбка. «О Гуляра, вот, оказывается, какая ты!»
На свадьбу он все же не пошел. Он растянулся на сете и затих, мечтая о предстоящем свидании. Молодец Гуляра! Как она решилась? Посмела нарушить обычаи, издавна укоренившиеся, как святой закон? Впрочем, что же тут удивительного? Гуляра выросла не в такой темной, как у Рустема, семье. Отец ее, Гафар-ага, учился в Бахчисарае, побывал в Петербурге. Возил туда жену и детей... А место свидания Гуляра выбрала хорошее! Она возьмет гугюм и пойдет к Теселли за водой. «Где ты была?» — спросит ее мать. «Ходила по воду»,— ответит она, и все тут...
Люди, предпочитавшие пить прозрачную как слеза, сверкающую как хрусталь, холодную как лед, освежающую воду, не ленились ходить за версту в горы — к Теселли.
О эта вода! Холодная, пробивающаяся мелкими звенящими пузырьками из глубины земли... Такая вода может быть только в Бадемлике! За нею обычно ходили между предвечерним и вечерним зовами к намазу.
Когда вокруг скалы Елишь-Кая с ее замшелой острой вершиной начали сгущаться сумерки, Рустем направился к источнику. «Пока еще рановато»,— думал он, шагая по узкой тропинке.
Но ему не пришлось ждать. Как только он миновал узкий проход, пролегающий между огромным валуном и оградой боймы — лесного участка с огородом, перед ним появилась Гуляра. Она чистила свой медный гугюм, растирая его песком. Заслышав приближающиеся шаги, девушка оглянулась и, чтобы не показать, что уже давно поджидает здесь Рустема, быстро спрятала кувшин под желоб.
— Вы здесь, Гуляра? — подавляя волнение, проговорил Рустем. — Правильно ли я понял слова, которые вы сказали три часа тому назад? Вы пожелали, чтобы я пришел к источнику... Правда?
В ее глазах отразилось смятение.
— Да, я так пожелала,— прошептала она. — Простите меня.
— Прощать? Вас? За что?
— Я стала безрассудной. Сама позвала вас сюда... Я знаю, что это не по шариату... Но...
— Гуляра, я тоже хотел видеть вас! Очень благодарен...
— Я рада за ваш сегодняшний успех. Вы получили приз...
— Подушечка принесла мне счастье!
— Вы не впервые его получаете,— засмеялась Гуляра.
— О, сегодня особенное счастье,— возразил Рустем.— Не получи я подушечки — не получил бы и цветов из ваших рук и не услышал ваших слов. Я не нашел бы вас.
— Разве вы меня теряли?
Лукавый вопрос поставил Рустема в тупик. Он не знал, что ответить. Девушка родилась на другом конце деревни и там провела восемнадцать лет своей жизни. Стремился ли он к Гуляре до сих пор? Нет, он не помышлял о ней, как и ни о ком другом. Женитьба не занимала его мысли. Выросший в жестких, суровых руках Саледина-ага, Рустем еще не думал о любви.
«Поезжай в лес! Привези дров! Гони лошадей в ночное!» — все эти повседневные дела не оставляли времени для романтических мечтаний. Откуда ему знать о нежных чувствах?.. И чувства его спокойно спали. Но всему свое время. Девушка, подарившая ему красные гвоздики, впервые пробудила в нем неведомое сладкое волнение. Любовь раскрыла глаза и увидела перед собой Гуляру.
Рустем молчал. Девушка вытащила из-под желоба гугюм и начала смывать с него песок.
— Нет. Я вас нашел впервые,— наконец ответил Рустем.
Гуляра покраснела и, чтобы скрыть смущение, быстро заговорила:
— Мой брат очень сердит на вас. Что вы ему сделали?
— Да я только пошутил тогда, во время скачки. Чтобы Веис не отставал, я раза два стегнул кнутом его коня. Стоит ли из-за этого сердиться?
А у него с перепугу конь споткнулся, чуть не упал.
Я этого не заметил,— пробормотал Рустем.
Девушка промолчала. Она уже пожалела о том, что затеяла разговор о брате. Но джигит, наконец, заговорил снова:
— Гуляра, вы имеете привычку ходить в лес — собирать кизил?
— Нет, а что?
— Я завтра иду в лес. Может быть, пойдем вместе? Скажите и Веису. Мы там и помиримся с ним.
— Было бы хорошо. Но... боюсь, мама не разрешит.
— Почему?
— Говорят, в лесу много дезертиров-качаков.
— А чего бояться? Это же наши парни. Если они там встретятся, то, вероятно, попросят поесть, только и всего.
— А вы их видели?
— Видел. Мой отец, когда идет в лес, иногда берет для них из дома хлеб. Если он не встречает их, то оставляет хлеб в дупле бука, растущего у самой хижины дяди Селима, а оттуда они сами забирают.
— Каждую неделю угоняют людей на войну,— задумчиво проговорила девушка. — И не только молодых. Неужели заберут и папу? Говорят, что Джелял дал слово волостному правлению отправить из нашей деревни еще шестьдесят человек. Да ниспошлет аллах всякие напасти на голову этого дангалака !
— Шестьдесят человек? А кто же тогда будет обрабатывать его табачные плантации? Не дочь же его Эмине и не сын Исмаиль? Ты посмотри, сколько человек уходят по утрам работать на них. Больше половины деревни! А сколько еще украинцев-сезонщиков там? Кого же он собирается на фронт отправлять?
— Тех, кто им недоволен.
— Ему благодарны только Кязим-бей да Зекирья. Но они-то табак не окучивают.
В это время за скалой послышались конский топот и чьи-то голоса. Гуляра в замешательстве поднялась и, подхватив гугюм, поспешила домой. Рустем спрятался в орешнике над источником.
Шла война, джигиты уходили из деревни, и все труднее становилось многим семьям. Нужда заглянула и в дом плотника Саледина. Она заставила и Рустема пойти работать на табачные плантации Джеляла. В Бадемлике появились урядники и приставы. Волостное правление забирало у жителей рабочий скот, уводило коров. Рустем лишился Ак-Табана. Вся семья четыре месяца работала не покладая рук, урезывая себе в пище, чтобы скопить денег, и, наконец, купили клячу. Она была так худа, что можно было пересчитать все ребра, а тонкая шея чудом поддерживала костлявую голову. Саледин-ага маялся с беднягой, откармливал все лето, пока она не набралась сил.
Пришла осень, а за ней и зима. Нужда все теснее сжимала горло жителей Бадемлика.
А весною вновь зазеленели, зацвели леса в горах. Только они и радовали жителей.
Занятые с утра до вечера работой, Рустем и Гуляра редко видели друг друга. Он подстерегал Гуляру теперь на полевых тропах, в ярах, а в один из майских вечеров опять встретил у Теселли.
Увидев юношу, неожиданно появившегося из-за скалы, Гуляра растерялась.
— Что вы здесь делаете? — спросила она дрожащим голосом. — Я так перепугалась: думала, какой-нибудь качак.
— Я давно здесь. Поджидаю вас.
— Что-нибудь случилось?
— Нет, ничего. Но... мне скучно без вас, Гуляра!
— Ах, Рустем! Расскажите лучше, как вы живете, как ваша семья?
И Рустем рассказал:
— Фикрет пропадает где-то целыми месяцами. Иногда придет ночью, а потом опять исчезнет надолго. Никому ничего не говорит. Странный брат у меня. Я думал, что он скрывается в лесу. Но позавчера ночью Сеттар-ага был у нас. Он сказал, что с Фикретом не встречается давно.
— Где же он тогда?
— Не знаю. Боюсь, как бы вновь не связался с Исмаилом.
— С сыном дангалака?
— Да.
А какие у него с ним могут быть дела, Рустем?
— В прошлом году Фикрет хотел жениться на Эмине,— сестре Исмаила. Отец наш не согласился.
— Но Эмине красивая девушка. И умная. Она и характером совсем не похожа на своего брата.
— Все это верно, но мне кажется, что сейчас трудно даже думать о женитьбе. Времена-то...
— Вы совершенно изменились, Рустем. Я начинаю вас бояться.
— Почему, Гуляра? Разве я такой страшный?
— Нет, но вы за последние дни стали произносить такие слова, каких я ни от кого не слышу.
В эту минуту, совершенно неожиданно, из-за изгороди чаира, находившегося недалеко от источника, показалась голова Фикрета. Гуляра испуганно вскрикнула и, схватив гугюм, хотела убежать, но Рустем удержал девушку. Тогда она вылила воду и, вновь подставив гугюм под желоб, нагнулась за ним.
— Что ты здесь делаешь в такой поздний час? — спросил Фикрет брата, спрыгивая с забора. Но, заметив Гуляру, хитро улыбнулся. — А-а, понятно. Страдаешь, стало быть. Здравствуй, Гуляра!
— Здравствуйте, Фикрет-ага...
— Сидите и оба молчите?.. И где? У Теселли, где обычно люди изливают свою нежную любовь.
— Я жду, пока Гуляра наберет воду.
— Я помешал вам, не так ли?
— Нисколько. Откуда ты идешь, Фикрет? Мать очень беспокоится за тебя.
Гуляра наполнила гугюм водой, просунула руку в его изогнутую ручку и, прижав к боку, направилась домой.
— До свидания,— сказала она. — Спокойной вам ночи.
— До свидания, Гуляра! — ответил Рустем. А Фикрет сделал вид, будто и не услышал ее.
— Чего матери обо мне беспокоиться? — грубовато бросил он, когда Гуляра скрылась за поворотом тропинки. — Сами заставили меня покинуть дом, а теперь беспокоятся?.. Не понимаю.
— Мать... Она не может не беспокоиться. Ты это должен понимать.
— Зачем они меня тогда прячут?
— Затем, как я догадываюсь, чтобы ты не был убит на войне.
— А почему ты думаешь, что я обязательно буду убит?
— Может быть, и не будешь,— ответил Рустем. — Но разве тебе хочется идти на войну воевать за царя?
— А за кого, по-твоему, следует воевать?
— За того, кто хочет избавить нас от нужды.
— А разве есть кто-нибудь, кто сможет это сделать?
— Сеттар-ага говорит, что есть...
— Сеттар бредит. Где он раскопал эту ересь: власть бедных, власть богатых! Почему он забивает нашему отцу голову всей этой чепухой?
— Это не чепуха, Фикрет! Ты заблуждаешься. Сеттар-ага зря ничего никогда не говорит. Он был на войне и бежал оттуда... и, по-моему, не зря.
— Бежал потому, что на войне страшно. Он просто дезертир.
— Что ты этим хочешь сказать?
— Чего Сеттар добивается, ты знаешь? Он путает отца, чтобы его загнали в Сибирь.
— Да ты что, Фикрет? В уме ли? Как ты смеешь говорить такие вещи?
— Знаю, о чем говорю. Не беспокойся! Придумал он какую-то власть бедняков. Он знает, что в деревне много голодранцев. Хочет иметь среди них славу.
— Сам-то ты кто? Не бедняк?
— Да, бедняк. Но мне надоело им быть. Я хочу жить.
— Как? Став владельцем плантаций, табачных складов, виноградников?
— А что, плохо разве?
— Выходит, не зря отец опасался того, чтобы ты не стал слугой тунеядцев. Теперь я понимаю, чью ты песню поешь. Ты снюхался с Исмаилом. Волочился за Эмине. Месяцами пропадал в их доме. Тебе понравилась их жизнь.
— Не твоего ума это дело! И не задевай Эмине. Сам ты путаешься с Гулярой, которая одного ногтя Эмине не стоит. На свидания она к тебе бегает по ночам в лес. Постеснялась бы шариата.
Рустем вскочил в гневе и, сжав кулаки, чуть не бросился на брата:
— Я люблю Гуляру и не скрываю этого ни от кого. Придет время, пойду к ее отцу и попрошу благословения. Но во дворец Джелала я не полезу. Понял?
— Ты что, угрожать начинаешь? — выкрикнул Фикрет. — Смотри! Я еще поговорю с тобой, сопляк.
— Говори хоть сейчас.
— Не хочется поднимать сейчас шум! — сквозь зубы процедил Фикрет и, резко повернувшись, зашагал прочь вдоль берега маленькой тихой речки.
Рустем долго смотрел ему вслед. Когда фигура брата растворилась в сумерках, Рустем сел на камень и задумался. Он думал о Фикрете и никак не мог понять, что такое происходит с братом.
Шорох за спиной вывел Рустема из задумчивости. Он оглянулся. Раздвинув ореховый куст, появилась Гуляра.
— Вы разве не ушли? — удивленно воскликнул Рустем. — Вы спрятались и слышали весь наш разговор?
— Нет, Рустем! — ответила девушка. — Я была дома и все смотрела с террасы на дорожку, по которой вы должны были возвращаться. Но вы не шли. Я не вытерпела и — сюда. Смотрю, по нижней тропинке шагает Фикрет-ага.
— Куда он пошел? Вы не заметили, Гуляра?
— Домой. О чем вы тут так долго говорили, Рустем?
— О многом, Гуляра! Мы не виделись с ним давно. Садитесь.— Рустем подвинулся на камне. — Посидите хоть минутку рядом со мной. Мне очень грустно.
Гуляра присела на камень рядом с ним.
— И я много хочу вам рассказать... но мы всегда торопимся, Рустем. Поговаривают, что скоро война кончится. Папа хотел увезти нас в Петербург. Да его самого, бедного, уже угнали на войну.
— Война кончится. Кто это сказал?
— Дядя Экрем. Он позавчера вернулся с фронта. Он и говорил. Ведь когда-нибудь она все же кончится! Рустем, поедете тогда с нами в Петербург?
— Что мне там делать?
— То же, что делает и мой двоюродный брат Энвер.
— Энвер — ученый человек. А я... началась война, и школу-то закрыли.
— Будете работать, помогать папе. Он хочет после войны опять открыть фруктовую лавку.
— Отец меня в Петербург не отпустит. А если убегу из дома, мать умрет с горя.
— Для вас, значит, лучше киснуть в этой деревне, среди скал?
— Хорошо, если кончится война, Гуляра! Но мне хочется, чтобы после нее мы не знали нужды. И не только мы... Вы посмотрите на эту прохладную, чистую как слеза воду, которая пробивается из глубины земли. Как она кипит и играет! Взгляните на эти горы и долины. Если уехать, то больше их не увидишь!
Из-за дубравы послышался зов:
— Гуляра! Гуляра!
Девушка поспешно поднялась с камня.
— Это мама зовет. До свидания, Рустем! Вы идите понизу, чтобы мама не увидела вас.
Как только Гуляра скрылась, Рустем, понурив голову, побрел домой. Фикрета он не застал. И вот почему...
Подойдя украдкой к воротам дома, Фикрет наткнулся на отца, который заставил его исчезнуть вновь. Он дал ему знать, что в соседнем дворе ходит он-баши Абдураман.
— Иди в Чаир, что за рекой Тавшан-Тепе! — сказал Дульгер. — Укройся там в шалаше. Я выеду на дорогу поздно ночью. Услышав в тишине дребезжание колес арбы по каменистой дороге, ты спустишься к мосту около табачных сараев Тарахчи-Али, и поедем с тобой на ярмарку.
Фикрет повиновался. Направляясь в Чаир через фруктовый сад соседа авджы Кадыра, он у источника под высоким дубом заметил Сеттара, который, идя из лесу, решил подождать тут удобного случая, чтобы зайти в дом в отсутствие отца.
— Это вы, Сеттар-ага? — спросил Фикрет, перепуганный этой неожиданной встречей. — Что вы тут в такой поздний час делаете?
— Тихо! Не кричи так,— предупредил его Сеттар,— можешь не называть моего имени! Кого ты тут ищешь?
— Никого... Я иду в Чаир.
— Зачем? Дома что-либо случилось?
— Нет. Но во дворе Зейтулды-ага бродит он-баши.
— Ты бежишь от него?
— Да, отец хочет взять меня с собой на ярмарку. Буду ждать...
— Тебе не надо ехать на ярмарку! Дорога через Сюйрень опасная. На каждом перекрестке засада. Задержат сразу.
— Отец знает окольную дорогу...
— Это дальше, когда выедете за Сюйрень. А до Сюйрени по ущелью одна лишь дорога. Это ловушка.
— Да, но что делать? — произнес Фикрет грустно. — Так велел отец.
— «Велел отец»... можно подумать, что ты маленький ребенок... Сам ты о чем-нибудь думаешь?
— О чем мне думать? О том, как остановить войну? Это не в моих силах!
— Почему ты бежал из леса? Чтобы предать нас Джелял-бею? Тебе очень хочется, чтобы лилась на войне людская кровь?
— Я бежал потому, что не хочу умереть в лесу от голода. А предавать вас... зачем? Какая от этого мне польза?
— Что ты думаешь делать, Фикрет?
— Поеду на ярмарку. Быть может, проеду мимо войны. Там будет видно. А идти в лес, по ночам ходить на большую дорогу, чтобы раздевать проезжего!.. Нет, Сеттар-ага, стать айдутом я не хочу!
— Айдут? Ты называешь меня и моих друзей разбойниками? — вскричал Сеттар, хватаясь за браунинг. — Как ты смеешь? Сейчас прикончу... и не пожалею ничуть.
— Делайте что хотите! — сказал Фикрет дрожащим голосом. — Мне теперь все равно.
— Ты жалкий человек. Но благодари бога, я слишком уважаю Саледина-ага, который — не кусок мяса, как ты, а различает белое от черного.
— Сеттар-ага,— произнес Фикрет, пристально посмотрев на него,— у нас с вами разные пути. И едва ли они когда-нибудь сойдутся!
— Я это понял,— ответил Сеттар,— и очень сожалею, что так получилось. Но я пойду своей дорогой. Я был на войне. Мне стало больно стрелять в тех, кто всю свою жизнь гнул спину на дармоедов. И я бежал с фронта. Бежал не в дом отца, а в лес, где сейчас нас, татар и русских, не мало. Не скрою... Иногда мы сидим без хлеба. Но мы знаем, во имя чего мы голодаем. Нам надоело видеть Бадемлик несчастным. Он должен избавиться от горя.
— Избавится ли?
— Избавится! Там, на подножьях Карпат, где идут страшные бои, среди людей есть такие, которые убеждены, что от горя можно избавиться. Для этого нужно усилие...
Сеттар накинул на плечо пустую вязаную деревенскую сумку и двинулся по узкой дорожке, ведущей к дому отца. Фикрет, опустив голову, стал взбираться на горку.
Во дворе под широким навесом сарая Рустем увидел арбу, груженную плетеными корзинами, вилами, граблями и несколькими мешками сушеных фруктов. Рядом валялись хомут и постромки. Юноша поднялся в мезонин и, раздевшись, лег рядом с Мидатом. Он уже начал было засыпать, когда донесшийся из сада хруст насторожил его. Прислушавшись, Рустем понял, что это лошадь, привязанная к ореховому дереву, ест корм.
Несколько месяцев отец держал кобылку на лугу, а сегодня привел ее домой: значит, собирается в дорогу. Раньше Саледин-ага брал с собой и Фикрета. Теперь его нет. Но Рустему ничего не было сказано о том, что нужно куда-то ехать. Странно!
Шум во дворе заставил его в середине ночи снова открыть глаза. Скрипели ворота, слышались человеческие голоса. Он выглянул во двор: мать закрывала ворота, арбы под навесом уже не было.
— Мама! — крикнул Рустем. — Что случилось? Где отец?
— Уехал за горы на ярмарку.
Мать направилась в дом.
— Один уехал?
— Нет, не один.
Голова Тензиле-енге показалась в проеме лестницы у самых ног Рустема.
— С Фикретом,— прошептала она. — Фикрет будет его поджидать у табачных сараев Тарахчи-Али. А ты спи, нечего выглядывать.
Рано утром Мидат толкнул Рустема в бок:
— Арбы нет, лошади нет. Ты не знаешь, куда поехал отец?
— На ярмарку.
Мидат был обижен до слез.
— Он даже не спросил, чего мне привезти...
— Ты уже не маленький, обойдешься,— ответил Рустем и, надев чарыки, направился на чаир Джеляла.
Надсмотрщиком на плантации обычно был один из родственников хозяина. Он же и встречал рабочих. Сегодня у калитки сидел родной брат Джеляла — Абдулла.
— Куда идешь? На базар, что ли? — закричал он на Рустема. — Ты разве забыл, что на работу надо выходить с рассветом? Из заработка вычту за опоздание. Поторапливайся!
— Я пришел вовремя,— сказал Рустем и, не ускоряя шага, прошел мимо.
Батраки и батрачки, с цапками на плечах, подходившие к грядкам, показались ему сегодня особенно подавленными. Похоже, Абдулла напустился и на них.
Молодая украинка Настасья Тукаленко сидела на куче сорняка и плакала.
— Что такое? — встревожено спросил ее Рустем. — Почему вы плачете?
— Хочу на родину, а хозяин не дает заработанных денег,— ответила женщина. — Получила письмо: дом наш сгорел, сестра при смерти. Надо бы проститься с ней, а у меня денег на дорогу нет. Хозяин говорит: поедешь осенью.
— Осенью? Когда сестра уже умрет? Сзади раздался сердитый голос Абдуллы:
— Чего стоишь как кол?! Почему не начинаешь работу?
Рустем понял, что эти слова относятся к нему, и, глядя на турка, спросил у женщины:
— Кто ему сегодня наступил на хвост? Чего он петушится?
— Не знаю,— всхлипывая, ответила Настасья. — Зверем стал.
Абдулла не расслышал слов Рустема, но по движению его губ и сердитому взгляду последнего, видимо, кое о чем догадался и погрозил пальцем.
— Я еще поговорю с тобой! Смотри у меня!
Юноша хотел ответить ему, но работавший рядом Сефар Газы-ага остановил его:
— Помолчи, Рустем, злых собак не перегавкаешь, только на свою голову беду накличешь. У них деньги — у них сила и права.
Люди трудились без передышки, окучивая уже начинающую распускать листья рассаду до тех пор, пока солнце не обогнуло Куш-Каю. Абдулла, злой как волк, рыскал по плантации. И только тогда, когда он ушел обедать, люди, вздохнув свободно, присели на землю передохнуть и перекусить.
Вместо Абдуллы после обеда на плантации появился сын хозяина Исмаиль, коренастый молодой человек, носивший красную феску с пышной черной кистью. Работа возобновилась. Исмаиль ничего не понимал в табачном деле, но каждый раз, как кто-нибудь разгибал усталую спину, начинал выходить из себя. Крик его не умолкал. Лишь ко времени вечерней молитвы, угомонившись, он разрешил крестьянам разойтись. Усталые, разбитые за день люди сложили свои цапки в углу сарая и разошлись по домам.
Проходя мимо Исмаиля, стоявшего у ворот и звонко щелкавшего стеком по голенищам своих до блеска начищенных сапог, Рустем попробовал попросить его за Настасью.
— Будьте великодушны к этой женщине,— сказал он, кивнув на Настасью, шедшую следом за ним. — У ее родных сгорела изба, сестра умирает. Она хочет свидеться с ней, а денег на дорогу нет.
— А тебе какое до нее дело? — огрызнулся Исмаиль. — У нее свой есть язык!
— Утром я просила Абдуллу-ага,— сказала Настасья, которая хорошо понимала их язык. — Он не пускает.
— Абдулла-ага знает, что делает! У него голова работает лучше, чем у тебя.
Рустем закипел гневом и обидой, кровь ударила ему в голову, губы задрожали.
— По-вашему, только вы, баре, умники, а мы — ваши рабы — лишены ума?
— Откуда у вас ум? — засмеялся Исмаиль, помахивая стеком. — Ты посмотри на свои штаны — весь срам наружу. Сначала прикройся! Эх ты, а еще принюхиваешься к Гуляре!
Исмаиль повернулся, показывая, что разговор окончен, но Рустем схватил его за ворот и притянул к себе.
— Не спеши! Разговор не окончен! — в бешенстве произнес он.
— А что, разве не правда, что ты заглядываешься на Гуляру? — выкрикнул Исмаиль.
— А тебе-то что?
— Не видать ее тебе как своих ушей! Понял? Да убери ты руки, жених зачумленный!
— Кто зачумленный?
— Ты, конечно. Не я же.
— Посмотри мне в глаза! Ты знаешь о том, что твой отец авантюрист, удравший из Ускудара, убил твоего деда? А ты сын этого проходимца! Насильники вы проклятые!
Рустем размахнулся и двинул мощным кулаком барича в левую скулу. Исмаиль перекувырнулся и покатился в глубокий каменный овраг, край которого был в нескольких шагах от ворот.
Рустем постоял немного на месте в раздумье, затем оглянулся вокруг, шагнул вперед, чтобы уйти, и неожиданно наступил на что-то мягкое. Нагнувшись, он разглядел красную феску, валявшуюся в пыли. Он изо всех сил пнул ее ногой. Феска полетела в обрыв вслед хозяину: Рустем сплюнул и пошел домой. Но, перейдя мост, он вдруг остановился, затем повернул не домой, а к крутым холмам, тянувшимся в стороне от деревни.
Домой он так и не вернулся. На другой день Мидат обошел все дома, не пропуская ни одного, но Рустема нигде он не нашел. Тензиле-енге послала младшего сына в Кок-Козы к Сеяре — Рустема не было и там. Мидат ушел в деревню Гавр, к тетке Уман, но и там не видели Рустема.
Мать была в отчаянии.
— Боюсь, с ним случилось несчастье! — говорила она плача.
В эти горестные дни к ним заехал Какра Мевлюд из Озен-баша, который занимался тем, что разъезжал верхом по деревням с привешенными по сторонам седла корзинами — тарпи, скупал у крестьян яйца и перепродавал их в Ялте.
— Мевлюд-ага, наш Рустем пропал,— стала жаловаться ему Тензиле-енге. — Отец на ярмарке, еще ничего не знает. Уж не убежал ли он в Ялту? Прошу вас, Мевлюд-ага, сделайте для нас доброе дело: возьмите с собой Мидата, может, он найдет брата. Какра Мевлюд пожал плечами:
— Да разве найдешь его в таком большом городе? У кого спросишь? У кого узнаешь? А может, он сел на пароход и удрал в Батуми? Впрочем, вряд ли. Время сейчас военное, причалы в портах охраняются полицией.
— Мевлюд-ага, если Рустем не найдется, я сойду с ума! Умоляю вас! — упрашивала Тензиле-енге.
— Ладно, пусть пойдет со мной,— согласился наконец Мевлюд.— Только ведь я езжу через Ауткинское ущелье. Выдержит ли Мидат такую дорогу?
— Выдержу! — закричал Мидат из сеней, где он уже натягивал на ноги чарыки, готовясь в дальний путь.
Тензиле-енге поставила перед Мевлюдом чебуреки и кофе. Он стал есть вместе с Мидатом. После полудня Мевлюд пустился в путь. Он шел, ведя лошадь на поводу, а юноша следовал за ним.
Через шесть суток, не найдя брата в Ялте, Мидат вернулся домой. Только на двадцать первый день после исчезновения Рустема во двор въехала арба Дульгера-Саледина. Он молча распряг коня и начал перетаскивать мешки с пшеницей, бурдюки с салом и другие припасы в кладовую. Не дождавшись сына, он спросил Мидата:
— Где Рустем? Почему его не видно? Вышедшая встретить мужа, осунувшаяся от горя Тензиле заголосила:
— Нет нашего Рустема! Нет его! Пропал!
— Как пропал? Что ты воешь? Мидат пояснил:
— На другой день, как вы уехали на ярмарку, Рустем утром пошел на работу и больше не вернулся. Вот уже три недели, как урядник разыскивает его.
— Урядник? Что ему нужно?
— Говорят, что Рустем избил Исмаиля и его даже в больницу увезли в Кок-Коз... Поэтому и ищут Рустема. Если найдут, он угодит в тюрьму...
Саледин-ага сел на топчан, стоявший перед верандой, и погрузился в невеселые думы, забыв о стынувшем перед ним кофе. Он долго сидел, дымя глиняной трубкой, и, ничего не сказав, поднялся, отвязал лошадь и повел ее к воротам. Уже выходя, он обернулся, веки его вздрагивали.
— Фикрета забрали в солдаты. Нет у нас больше Фикрета. И вот Рустем пропал!
Дульгер не видел, как его Тензиле рухнула наземь. Мидат с трудом затащил мать в комнату и уложил на подушки. В доме воцарилось тяжкое молчание.
Саледин-ага вернулся в полночь. Лицо его немного посветлело, в глазах появился блеск, но при виде лежавшей почти в беспамятстве жены он вновь помрачнел.
— Фикрет! Рустем! — стонала она. — Сыны мои!
— Рустем жив и здоров,— тихо проговорил Саледин-ага, и Тензиле-енге, словно очнувшись, воскликнула:
— Жив-здоров? Мой Рустем жив-здоров? Откуда вы узнали?
— Я был в Кок-Козе. Сегодня Соганджи Якуб вернулся из Севастополя. Брат нашего зятька Сеид Джелиль передал через него, что Рустем там и просит, чтоб о нем не горевали. Предупредил также, чтобы в деревне об этом никто ничего не знал.
Уже не слезы неутешного горя, а слезы материнской радости смочили подушку. Но радость омрачилась мыслью о Фикрете.
— Как же его взяли? Расскажите...
— Нас остановили в Сюйренском ущелье на заставе. Солдаты преградили нам дорогу и потребовали бумагу. Я дал знак Фикрету. Тот соскочил с арбы, но его сразу поймали и под конвоем отправили в Бахчисарай. Там уже было много таких, как наш Фикрет. Пришлось мне ехать на ярмарку одному.
— Мой бедный Фикрет! — простонала Тензиле-енге. — Потеряли обоих сыновей! Хотя бы съездить к Рустему и повидаться с ним: не натворил бы он и там чего!
— Я, пожалуй, съезжу,— решил Саледин-ага. — У нас в чаире созрели помидоры и перец. Если снять урожай и повезти на базар, можно будет выручить несколько рублей и оправдать дорогу, но лошадь... Она не дойдет туда...
Во дворе пропел петух. Окна засветились серебром луны. Саледин-ага положил подушку под голову и растянулся на ковре. Несмотря на горе, усталость взяла свое — вскоре раздался его мощный храп.
Еще неизвестно, что ожидает его завтра. Все так быстро меняется! Но по воле ли божьей? Дульгер-Саледин-ага не отрицает бога, но и не совершает ежедневных намазов. Посещает мечеть он только по пятницам, да и то лишь потому, что боится осуждения соседа авджы Кадыра. Детей своих старик отдал в школу и очень сожалел о том, что в начале войны ее закрыли. Когда мужчины, собравшись у фонтана, заводили беседу о том о сем и заговаривали о Сеттаре, сыне авджы Кадыра, то Саледин, удивляя односельчан, становился всегда на защиту его.
Сеттар был не одинок. Таких джигитов, как он, было несколько. Скрываясь в лесах, они останавливали на поворотах большой дороги груженые фургоны Кязим-бея и Джеляла, отбирали мешки муки, а после целую ночь перетаскивали их в горы.
— Хорошо делают,— говорил Саледин-ага. — Это добро — результат нашего труда.
Сеттар изредка спускался с гор и, тайком заглядывая к Саледину, не раз намекал ему, что война может плохо кончиться для беев и мурз. И старик с нетерпением ожидал окончания войны.
Сегодня он проснулся с рассветом. Выпив кофе, Дульгер погнал лошадь на водопой и повстречался с он-баши Абдураманом.
— Саледин, тебе нужно явиться в волостное правление,— объявил тот, покручивая усы.
— А что мне там делать?
— Не знаю. Но явиться надо немедленно. Запомни, второй раз я не приду за тобой, чтобы напомнить об этом.
И ушел. Саледин-ага, почесывая бороду, погрузился в думы.
— Опять, наверное, из-за Рустема,— строила догадки Тензиле-енге.
Саледин-ага вытащил из кармана кисет, молча набил трубку и, задымив, вышел из ворот. Он прошел километров семнадцать.
Когда он подошел к волостному правлению, было уже далеко за полдень. В тени каштанов, росших у Кок-Козской больницы, сидели мужчины и женщины, ожидавшие приема врача. Около каменного моста под распряженными обозными телегами безмятежно спали, обросшие щетиной старые солдаты.
Саледин перешел мост и направился к двухэтажному каменному зданию. В коридоре с высокими белыми дверями по обе стороны было много народу. Иные посетители дремали, сидя на полу, подостлав под себя чекмени; другие, стоя или облокотившись о подоконник, потихоньку беседовали о чем-то. Никто даже не оглянулся на старика. Он дважды медленно прошелся взад и вперед по коридору, пока в одной из комнат через приоткрытую дверь не приметил лысую голову инспектора жандармерии Малинина, сидевшего за столом. Открыв дверь, Саледин-ага робко спросил:
— Вы меня вызывали?
Малинин, только что весело разговаривавший с каким-то молодым человеком в белом костюме и каракулевой шапке, непринужденно развалившимся в кресле, стукнул карандашом о стол, сдвинул брови и, придав своему лицу важный и строгий вид, резко проговорил:
— Вызывал, Дульгер, заходи!
Саледин вошел. После долгого пути у него ныли ноги, и поэтому он хотел было присесть на свободный стул, но Малинин прикрикнул:
— Встань! Здесь тебе не каве-хане! Старик отступил к стене.
— Нуредин-эфенди! — обратился Малинин к своему собеседнику в белом. — Это отец того самого Рустема, о котором я вам говорил. Узнаете его?
— Как же не узнать? — ответил юзбаши . — Из Бадемлика...
Полулежавший в кресле молодой человек поднял на Дульгера красивые черные глаза.
— Где твой сын Рустем? — начал задавать вопросы Малинин.
— Не знаю,— пожал плечами Саледин-ага.
— А кто знает? Ты же сам его спрятал! Скажи, где сын?
— Не знаю. Я на ярмарку ездил. Когда вернулся, Рустема уже не было дома.
— Чей товар ты продавал?
— Свой, конечно. Вилы, грабли... Чей же может быть у меня товар?
— Я вижу, ты ездил прятать Рустема, не так ли? — мягко и вкрадчиво спросил Малинин.
— Нет, я никого не прятал. Со мной был Фикрет.
— А где сейчас Фикрет?
— Его схватили по дороге и угнали в солдаты.
— А тебе известно, что твой Рустем убил Исмаиля, сына почтенного Джеляла-бея?
— Нет,— ответил пораженный Саледин-ага, сразу меняясь в лице. — Об этом я ничего не знаю!
— Если ты не приведешь Рустема, мы тебя самого упечем на каторгу. Вот и подумай! У тебя голова уже седая! — закончил Малинин.
Нуредин-эфенди, внимательно смотревший во время допроса на Саледина-ага, поднялся и, поглаживая мизинцем тонкие длинные усики, подошел к двери. Повернув ключ, он снял со стены нагайку с вплетенным в ее конец куском свинца.
— Малинин-эфенди,— сказал он сухо,— вы слишком деликатничаете с этим карабаджаком ! Вы видели когда-нибудь отца, не знающего, где его сын? А ну-ка подойди!
Дульгер-Саледин не сдвинулся с места. Прижавшись к стене, он опустил голову и повторил:
— Я не знаю, где Рустем!
— Не знаешь?! — в бешенстве закричал юзбаши. — Мерзавец! — Он размахнулся и ударил нагайкой его по лицу.
Старик зашатался, но остался на ногах, прислонившись левым боком к стене.
— С тобой, видно, так и надо разговаривать! Теперь развяжешь язык! Ну, так приведешь сюда своего Рустема или сам в кандалах зашагаешь в Сибирь и сгниешь там?
Дульгер, с трудом оторвав спину от стены, сделал шаг вперед... Изо рта и рассеченной щеки струилась кровь.
— Не знаю,— еле слышно прошептал он. — Я не видел Рустема.
Юзбаши бил Саледина по плечам, по лицу, пояснице, ногам. И тот, окровавленный, повалился на пол. Нуредин-эфенди отбросил нагайку в сторону и, обращаясь к Малинину, сухо приказал:
— Надо убрать его отсюда и посадить в каталажку. И пока сын не придет за ним — не выпускать!
Малинин вышел в коридор. Минут через пять два жандарма, подхватив Саледина под мышки, увели его.
Старика допрашивали и избивали еще трое суток. Стегали, прижигали лицо горящей папиросой. Но ничего, кроме слов «не знаю», не смогли добиться. На четвертые сутки его выпустили.
Под вечер, весь в кровоподтеках и ранах, Саледин-ага добрел до дома. Но у ворот его покинул остаток сил, и он в беспамятстве повалился на землю.
4
На северной стороне Севастопольской бухты, которая среди татар получила название Насверн, недалеко от пристани находился постоялый двор — Хан азбары, окруженный рядом низеньких строений, в которых размещались пекарня, кофейня и склад для фруктов. Двор этот принадлежал Сеиду Джелилю — старшему брату мужа Сеяры.
Приехал сюда Сеид Джелиль шесть лет назад. Проучившись в гимназии три года, он был исключен из нее как сын несостоятельного крестьянина и, не зная, куда деться, поступил на службу мальчиком в мануфактурный магазин караима Мангуби на улице Нахимова. Но через год хозяин уволил Джелиля за ссору со своим сыном. Сеид опять остался без дела. Но тут его поддержал брат Велял, предложивший открыть фруктовую лавку. Фрукты для своей лавки они скупали у крестьян, приезжавших на постоялый двор грека Якусиди, человека уже старого, не имевшего ни детей, ни родственников. Больших выгод эта лавка братьям не приносила, и Белял вновь вернулся в Кок-Коз. Сеид остался один.
Однажды Якусиди спросил Сеида Джелиля:
— Скажи-ка мне, жениться ты не собираешься?
— Нет, пока с этим делом не тороплюсь,— ответил Сеид.
Кто с тобой еще живет?
— Никто!
Старик задумчиво опустился в ободранное кресло из орехового дерева.
— Закрой свою лавку и переходи ко мне,— сказал он вдруг весело. — Я знаю твоего отца и мать, люди они очень порядочные. Старуха моя, как тебе известно, недавно умерла, и меня тяготит одиночество.
— Но сумею ли я быть для вас выгодным помощником? — пытался возразить Сеид Джелиль. — Ведь у меня нет капитала.
— Я этого не требую,— оборвал его Якусиди. — Мне нужен просто надежный человек.
Не прошло и месяца, как Сеид Джелиль распродал свою последнюю партию фруктов, рассчитался с владельцем помещения и переехал к Якусиди, юридически оформив свое вступление в торговое дело грека.
Проработав с Сеид Джелилем четыре месяца, старик, уже убежденный в деловитости помощника, решил поехать в Сухуми за маслинами. Но обратно не вернулся. Джелиль писал сухумскому городскому голове, справлялся в управлении жандармерии, ему отвечали: «Якусиди Харлампий Христофорович, рождения 1849 года, в Сухуми не прибывал». Так и не выяснив ничего об участи старика, Джелиль стал владельцем постоялого двора.
Однажды на рассвете во двор Сеид Джелиля заехала крытая брезентом арба, груженная лесными фруктами — кизилом, дикими яблоками, малиной и орехами. Из нее вышел хромой крестьянин, за ним Рустем. Узнав от владельца кофейни, где живет Сеид Джелиль, Рустем пришел к нему.
Сеид Джелиль еще спал. Открыв дверь и увидев осунувшееся знакомое лицо, он воскликнул:
— Рустем! Я тебя совсем не узнаю. Что-нибудь случилось?
— Ничего особенного! — ответил Руетем тихо. — Вы не ждали меня, не правда ли?!
— Признаться, да. С кем ты приехал?
— С дядей Керимом.
— Садись, рассказывай, что с тобой стряслось?
Почему так изменился? Ты что, болен?
— Ехали двое суток,— сказал Рустем, садясь на сет. — Я очень устал.
— Как жизнь в Бадемлике?
— Неважная, Сеид Джелиль-ага,— ответил Рустем, тяжело вздыхая. — Я бежал оттуда.
— Почему?
— Поцапался с одним... Исмаиля, сына Дэкеляла, помните?
— Помню, как же? Ну и что?
Рустем рассказал ему все, что произошло.
— Исмаиль умер? — спросил Джелиль, обеспокоившись. — Если умер, то дело плохо...
— Не знаю. Он упал с обрыва, а я не стал его искать.
— Что ты думаешь делать, Рустем?
— Приехал к вам, Сеид Джелиль-ага! Появляться в Бадемлике мне больше нельзя!
— Но тебя могут найти и тут. У жандармерии уши и руки длинные. Ты это знаешь?
— Знаю. Я надеюсь, что вы меня спрячете подальше.
— А как дядя Саледин? Тензиле-енге? Они знают о том, где ты?
— Нет.
Сеид Джелиль прибрал постель, потушил свет, раздвинул занавеску на окне. В комнату проник бледный свет раннего утра.
— Надо дать отцу знать, что ты у меня,— проговорил наконец Джелиль в раздумье. — Иначе они сойдут с ума. Ты что-нибудь говорил дяде Кериму?
— Говорил. Просил, чтобы он молчал о том, что я здесь.
— Это верно, но пусть он об этом скажет, по крайней мере, отцу и матери.
— Не лучше ли, чтобы и они пока ничего не знали? Тем более, что отец уехал в Мелитополь.
— Нет, пусть дядя Керим по возвращении в Кок-Коз пойдет в Бадемлик и сообщит Тензиле-енге, что ты у меня. Пусть она успокоится.
— Удастся ли мне, Сеид Джелиль-ага, устроиться на какой-либо работе?
— Найти какую-нибудь работу можно, Рустем, но времена тяжелые. А говорить ты по-русски умеешь?
— Объясняться могу. Кузнеца в Бадемлике, дядю Тимофея, помните? Он меня учил.
— Ну что же. Завтра поищу для тебя работу,— сказал Сеид Джелиль. — А пока иди умойся. Скоро откроется кофейня, позавтракаем вместе.
— Мне бы, Джелиль-ага, поспать немного. Голова болит.
— Вот постель, ложись! А я пойду поговорю с дядей Керимом.
На следующий день Сеид Джелиль вернулся домой поздно вечером. Целый день он пробыл в городе, пока с помощью Мангуби не договорился относительно работы Рустема в корабельных мастерских.
— Придется тебе поступить пока учеником,— сказал он Рустему. — Потом будет видно. Держи себя скромно, не горячись с людьми, не говори им лишнего. Постарайся освоиться с делом быстрее, иначе церемониться с тобой не станут. Выгонят.
— С кем я буду работать? — спросил Рустем, опасаясь, что люди Джелял-бея разыщут его и там.
— С кем? О, люди там порядочные,— ответил Сеид Джелиль,— они знают жизнь лучше, чем мы с тобой.
— Вы живете, Сеид Джелиль, очень прилично. Я это сегодня заметил.
— Да, мне повезло, Рустем,— ответил Сеид Джелиль задумчиво. — Но это приличие не радует меня.
— Почему?
— Об этом поговорим после.
Рано утром Сеид Джелиль и Рустем вышли с постоялого двора, толкаясь среди шумных продавцов и покупателей, приехавших на базар; они спустились по мощенной булыжником покатой улице и, дойдя до берега моря, быстро зашагали по сырой каменистой дороге.
Через четверть часа Джелиль остановился возле зеленых железных ворот и бросил на Рустема беспокойный взгляд.
— Сейчас зайдем к управляющему,— сказал он. — Будешь стоять около меня и молчать. Ты пришел не говорить, а работать. Сандлеру нужны лишь широкие плечи и крепкие руки. А ими бог тебя не обидел. Понял, Рустем?
— Понял, Сеид Джелиль-ага!
Они прошли во двор. Из открытых дверей четырех больших помещений доносились стук молотков, скрежет токарного сверла и напильников. Из закопченного окна пристройки вылетали смешанные с сажей желтые искры. Правая сторона двора была открыта и выходила на морской берег, к пристани, у которой стояли шаланды, лодки и катера, лениво качаясь на слабых волнах. На борту чрезмерно высокого судна с погнутым носом сновали рабочие в замасленных спецовках, клепали проржавевшее железо. Из глубины трюма доносилась заунывная матросская песня. Посередине двора рабочие грузили на подводы железные решетки и чугунные листы. Кругом стоял неугомонный глухой говор мастерового люда.
Сеид Джелиль и Рустем вошли в контору. Возле открытого окна стоял человек очень высокого роста, худой, с бледным маленьким лицом и, нервно покусывая губы, смотрел на рабочих, грузивших подводы. Он не слышал, как открылась дверь, и когда Сеид Джелиль поздоровался с ним, вздрогнул.
— Вот, Яков Самсонович, парень, о котором я вам говорил,— сказал Джелиль. — Полностью за него ручаюсь.
Яков Самсонович окинул Рустема с головы до ног строгим взглядом и спросил:
— Сколько тебе лет?
— Двадцать два,— ответил за него Джелиль.
— Вот что,— сказал Сандлер, обращаясь к Джелилю. — Я принимаю парня на работу, поскольку его рекомендует такой почтенный человек, как Мангуби. Вас я тоже знаю давно. Учтите, буду надеяться, что вы меня не подведете!
— Можете не беспокоиться,— ответил Джелиль, вежливо раскланиваясь. — Я вам очень обязан.
— Объект у нас очень важный,— продолжал Сандлер. — Мне приходится головой отвечать за каждого работника.
— О нет...— начал было Сеид Джелиль, но Сандлер повернулся к окну и крикнул:
— Находкина ко мне!
Через минуту в контору вошел коренастый человек в чистой спецовке, лет сорока; лоб и щеки его были покрыты мелкими морщинками.
— Вот этого парня,— сказал ему Сандлер, указывая на Рустема,— проводите в слесарный и вручите Андрианову, пусть поучит его. И вы присматривайте. Чтобы он меньше шатался без дела. Поняли?
— Понял, Яков Самсонович! — ответил Находкин и, сделав знак Рустему, вышел. Рустем пошел за ним. Вскоре поднялся и Сеид Джелиль.
— Благодарю вас, Яков Самсонович! — сказал он, прощаясь. — Не забудьте в будущее воскресенье заглянуть ко мне. Время летнее. Я получаю из Гавра чудесные вишни.
Сандл
|
